Элизабет репетировала новую сцену, когда телефон в сумочке загудел, нарушая тишину зала. Звонок был из школы её сына Армана. Голос на том конце звучал сдавленно, без обычных формальностей. Она бросила всё и поехала, не дослушав объяснений.
Школа встретила её непривычной пустотой. Длинные коридоры, обычно наполненные смехом и топотом, теперь молчали. В классе Армана никого не было — только разбросанные карандаши и приоткрытая форточка. Но ощущение, что за этим молчанием скрывается что-то нехорошее, росло с каждой минутой.
Оказалось, проблема не в детях. Их быстро увезли, отправили по домам под каким-то предлогом. Взрослые — учителя, администрация — перешёптывались в учительской, избегая прямых взглядов. Их беспокойство было не о школьниках, а о чём-то другом. О чём-то, что тщательно скрывали, что боялись вынести на свет.
Элизабет поняла: чтобы найти сына и понять, что происходит, ей придётся копать глубже. Разговоры по душам здесь не работали — только намёки, полуправда, внезапно оборванные фразы. Кто-то затаил обиду. Кто-то чего-то опасался. И все, казалось, договорились молчать.
Ей предстояло пробиться сквозь эту стену молчания. Не поддаться панике, не позволить старым обидам и скрытым мотивам других разрушить то, что ей дорого. Правда была где-то рядом — запутанная, неудобная, спрятанная под слоем обыденности. И Элизабет была готова добраться до неё, какой бы неприглядной она ни оказалась.
